Гранд-спектакль: новый взгляд на «Анну Каренину» в Театре Маяковского

Есть фразы, которые становятся для их автора чем-то вроде самосбывающегося пророчества: они настолько плотно срастаются с образом писателя, что заслоняют собой остальное. «Я все написал в “Анне Карениной” — ничего не осталось», — сказал однажды Лев Толстой. Но полтора века спустя эта фраза работает как вызов. Потому что если написано действительно все, значит, каждое новое поколение режиссеров обязано найти то, чего не увидели предыдущие.

На основной сцене Театра имени Владимира Маяковского его художественный руководитель Егор Перегудов предпринял такую попытку. И начинает он с решения, которое сразу меняет оптику: в спектакле «Каренина. Том второй» зритель встречается с героями не в момент зарождения драмы, а тогда, когда, кажется, все главное уже случилось. Знакомство Анны и Вронского, первая искра между ними, ее признание мужу, разрыв с прежней жизнью — все остается за скобками, в незримом первом томе. На сцене то, что осталось после взрыва, — развязка, но она, предупреждает режиссер, окажется совсем не такой прямолинейной, как ее привыкли представлять по школьным антологиям.

Нервная система романа

Так почему режиссер выбрал именно эту точку входа? Секрет в том, чем замечателен сам Лев Толстой, и Егор Перегудов формулирует это так: «Толстой интересен и силен своими подробностями, нюансами и, конечно, психологией: пониманием, как сложно и нелинейно устроены отношения между мужчиной и женщиной, как сложно сохранить любовь и построить семью. Именно это хочется подробно исследовать».

За этим рассуждением стоит принципиальный отказ от главного соблазна, подстерегающего любую постановку большого романа, — соблазна начать просто пересказывать. Поэтому режиссер сразу очерчивает круг своего зрителя: «Мы ждем на спектакле зрителя вдумчивого, которому интересен не пересказ сюжета, а поиск театрального языка, эквивалентного эпическому романному слову Льва Толстого». Театр берет на себя задачу, сопоставимую по масштабу с самим романом: найти сценический эквивалент толстовской эпичности, а не иллюстрацию к ней.

Гранд-спектакль о крушении и попытке

Масштаб этой задачи ощущается уже на уровне визуального решения. Художник Владимир Арефьев называет «Каренину» гранд-спектаклем — и это не фигура речи. Все три акта устроены абсолютно по-разному, происходит полная смена декораций. Сценография буквально повторяет путь, который герои проходят в своей внутренней жизни, — от твердой почвы социальных условностей к внутреннему хаосу, из которого нет выхода.

Этот переход неслучаен и в другом смысле: работа с прозой, в отличие от драматургии, дает редкую возможность — показать одно и то же событие глазами разных людей. И Егор Перегудов пользуется этим в полную силу. Часть спектакля зритель увидит глазами Каренина, часть — глазами Вронского, часть — глазами Долли. И лишь третий акт — тот, где условность достигает предела, — отдан напрямую взгляду самой Анны.

Такая конструкция меняет саму природу истории. Это принципиально важный поворот: перед зрителем вовсе не история одной женщины и ее падения. «Это история семьи — распада одной и неполучившейся второй», — формулирует режиссер. И здесь он сознательно возвращается к авторскому определению жанра, которое сам Лев Толстой дал своему роману: мысль семейная. Не мысль о грехе и возмездии (даже учитывая яркий эпиграф) — а мысль о том, как трудно построить и сохранить семью, когда сталкиваются разные, по-своему обоснованные точки зрения на любовь, долг и верность.

Зачем это сегодня

Вопрос, который неизбежно возникает при всякой новой постановке классики: зачем сегодняшнему зрителю еще раз возвращаться к истории, которую он, кажется, давно знает наизусть? Ответ содержится в самой логике спектакля Егора Перегудова. Он не рассказывает историю Анны Карениной заново — он предлагает прожить ее как коллаж субъективных правд, где у Каренина есть своя логика, у Вронского — своя, у Долли — тоже своя, и лишь под конец, когда условность театрального языка достигает пика, зритель получает доступ к внутреннему миру самой Анны.

Именно в этом — в отказе от единственно верной точки зрения — и заключается главный тезис спектакля. Толстовские герои и полтора века спустя узнаваемы не потому, что их истории поучительны, а потому, что в их семейных и любовных сложностях каждый найдет отражение персонального опыта: собственной семьи, собственного окружения, собственных несовпадений между тем, что чувствуешь, и тем, что должен.

Лев Толстой сказал, что написал все. Театр Маяковского, судя по всему, намерен доказать: написанное можно услышать по-новому, если найти для него правильный язык. Ближайшие премьерные показы — 26 сентября, 24 и 25 октября на основной сцене театра, билеты можно приобрести с помощью сервиса «Мосбилет».

Оперативно узнавайте главные новости в официальных каналах города Москвы в мессенджерах «Макс» и «Телеграм».